.tata.
no woman no cry=)))
Сухое дерево (репост)
Автор: Мама Стифлера
[ принято к публикации 13:29 08-11-2010 | Х ]
Агриппине Григорьевне Кустанаевой было восемьдесят пять лет. Про таких как
она, в народе говорят: <>. Всех радостей в её
жизни было - походы по воскресеньям в церковь, да квадрат давно немытого
окна.
Жила Агриппина Григорьевна в коммуналке. В соседях у неё была молодая семья
с двумя детьми и лохматой собачонкой Мишкой.
Мишка, правда, появился чуть позднее, уже при ней. Несуразный чёрный щенок с
большой бородатой головой и круглыми, пуговичными глазами. Мишка гадил под
облезлой дверью комнаты Агриппины Григорьевны, и оповещал её о содеянном
тоненьким визгом.
Тогда баба Граня, опираясь сухими, узловатыми руками на подоконник, тяжело
поднималась, доставала из-за шкафа старую тельняшку, и шла открывать дверь.
В коридоре было темно, а баба Граня плохо видела. Очки у неё были старые,
купленные ещё в шестидесятые годы. Дужки у них отсутствовали давно, поэтому
баба Граня пользовалась резинкой от трусов. Резинка от трусов была
незаменимой вещью в хозяйстве Бабы Грани: на ней держалось практически всё
её имущество. На резинке были старые наручные часы, которые давно не ходили,
но неизменно присутствовали на руке; на резинке был войлочный чепец, в
котором старуха ходила дома; на резинке были допотопные чёрные галоши,
которые оставляли чёрные полосы на линолеуме, и молодая соседка, бранясь,
оттирала потом пол наждачной бумагой; резинкой был перехвачен её старый
фланелевый халат, и большой запас резинки лежал в её допотопном шифоньере
под скомканными жёлтыми тряпками. Всё, что беспокоило бабу Граню - это то,
чтоб запас резинки не иссяк.
Пенсию ей платили исправно, еды ей много не требовалось, поэтому стопка
зелёных трёшек и голубых пятёрок, перехваченная всё той же резинкой от
трусов, лежала практически нетронутой за иконой Николая Чудотворца.
Поправив резинку от очков, баба Граня наклонилась с тельняшкой к порогу, и
щуря выцветшие голубые глаза, наощупь провела полосатой тряпкой по полу.
Потом распрямилась, и поднесла тряпку к носу. Принюхалась. Удовлетворённо
кивнула, и закрыла дверь.
Она прошла мимо жёлтого дивана с торчащими пружинами, опёрлась на железную
спинку кровати, и немножко постояла. Дотянувшись до шифоньера, кинула за
него скомканную тельняшку. Потом двинулась дальше, к окну. Села на кривую
шаткую табуретку, накрытую куском шерстяного платка, и провела сухой ладонью
по подоконнику...
Своих детей у бабы Грани не было. Может, не успела, а может, не смогла - об
этом никто не знал.
Муж у неё был. Но недолго. Замуж баба Граня вышла поздно, в сорок лет. А
через год началась война.
Похоронка пришла уже в августе сорок первого, и легла в ящик старого комода
рядом с тремя письмами от мужа, подписанными <> и его
фотокарточкой.
Каждый день, сидя у окна, баба Граня шептала еле заметными на морщинистом
лице бескровными губами: <>

Она лукавила. Больше всего на свете, кроме страха за иссякающий запас
резинки от трусов, она боялась смерти.
Она пряталась от неё за дверью своей комнаты. Она пряталась в дырявой, в
пятнах от мочи, перине. Пряталась за жёлтыми сальными шторами, и за немытым
окном.
Иногда бабе Гране казалось, что смерть про неё забыла. И тогда она надевала
побитую молью меховую жилетку, брала свою шаткую табуретку, и выходила на
улицу.
Там она садилась возле подъезда, и угощала пробегавших мимо ребятишек
сушёными бананами и печёными яблоками. Дети угощались неохотно. Брали
гостинцы скорее из вежливости, и, отойдя в сторону, незаметно выбрасывали
мокрые яблоки и твердокаменные бананы в кусты.
Но баба Граня этого не видела.
Иногда к ней присоединялась бойкая баба Катя с четвёртого этажа. Баба Катя
была моложе Агриппины Григорьевны лет на двадцать, и выходила на улицу,
чтобы хоть с кем-то посплетничать, и приглядывать за гуляющим внуком Борей.
Баба Катя раскрывала складной брезентовый стул, грузно на него обваливалась,
и заводила разговор:
- Ну, что, Груша, как твои молодые-то? Не мешают? Поди, клюют тебя,
выживают? Я-то знаю, что это такое. Только у меня дети-то родные, а ты с
чужими живёшь. От своих-то кровных ещё и стерпеть можно, а с чужими жить -
всё не под крылом у мамки-то, да. Жила ты вон, как барыня - одна, да в трёх
комнатах, и никто тебе не указ был. А сейчас что? Подселили молодёжь... И ведь
ничего не поделаешь - законы у нас такие. Не положено, тебе, Груша отдельной
квартирки-то. Вот так-то... Теперь, небось, молодые твои только и ждут, когда
ты окочуришься, чтоб комнатку-то твою к рукам прибрать!
И заливалась каркающим смехом.
Баба Граня, щурясь на солнце, и не глядя на товарку, отмахивалась ладошкой:
- Да Бог с тобой, Катерина. ПОлно тебе. Никто меня не выживает, сама себе
хозяйка. Не забижают меня. Вот помру - пусть комнату забирают. У них две
девки ещё растут. А мне лишь бы угол свой - да и хватит. Нажилась я уже,
Катерина. Я ж девятисотого года, мне скоро восемьдесят шесть стукнет, а всё
скриплю...
Соседка, споро вывязывая на спицах очередной свитер для Борьки, продолжала:
- Ну а я ж об чём, Груша? Вот и говорю: смерти твоей там ждут. Сама видишь -
молодым тесно скоро будет, с двумя детьми да в двух комнатах... А ну как
третьего родят? А ты помирать-то не спеши. Все там будем. Неча им такие
подарки делать. Помрёшь ты - выкинут тебя сразу на свалку, вместе с твоими
пожитками, и даже государство о тебе не вспомнит! Ты деньги-то на книжку
кладёшь? Али дома прячешь?
Спицы замелькали ещё проворнее.
Агриппина Григорьевна поджимала губы:
- Кладу, Катерина, кладу. С соседкой уже договорилась, она меня похоронит
как надо. И вещи я уж приготовила чистенькие. Всё будет, Катя, как у людей.
Баба Катя зябко дёргала плечами, и продолжала вязать.

Так пролетело лето. Наступила осень. Как положено, с дождями и сырым ветром.
Баба Граня затыкала щели в окнах размоченной в воде газетой <>, и
наблюдала, как за стеклом теряет последнюю одежонку рябина.
По вечерам к ней стала заходить в гости старшая девочка-соседка. Она
забиралась на её, бабы Гранину перину, и прыгала как на батуде, заставляя
тяжко скрипеть старые пружины железной кровати.
Они пили с ней жёлтый чай из кукольного сервиза, и баба Граня разрешала
девочке залезть в свой комод.
Каждая вытащенная из его нафталиновых недр вещь, сопровождалась
восторженными криками, а баба Граня слепо щурилась, и говорила:
- Это, милка моя, Екатерининский пятак... Тяжёлый очень. Такими вот пятаками
однажды Ломоносову заплатили. На трех телегах деньги свои увозил. А это что?
О... А это коробочка из-под ландрина. Ну, конфеты такие знаешь? Вкусные были.
Навроде монпасье. А это, деточка, не трогай. Этому голубю уже сто пятьдесят
лет, он мне от матушки на память остался...
И гладила скрюченными артритными пальцами фарфоровую голубку, с намотанной
на клюв резинкой от трусов.
Баба Граня читала девочке стихи, вытаскивая их из уголков склерозной памяти.
Бог знает, кто их сочинил, и почему они сами так ярко всплывали с голове.
Девочка внимательно слушала, и пыталась запомнить их наизусть. Баба Граня
тихо смеялась, и гладила соседку по русой головёнке.
Умирать по-прежнему не хотелось.

Тем временем молодая хозяйка вовсю бегала по собесам и юристам, пытаясь
добиться ордера на её, бабы Гранину, комнату. Ей то говорили, что надо ждать
естественной смерти соседки, то убеждали, что надо поместить её в дом
престарелых, и тогда оформлять документы. Хозяйка слушала советы, а делала
по-своему.

Баба Граня ложилась спать на свою перину, не снимая войлочного чепца и
халата, и засыпая, улыбалась.

Молодая соседка уже отнесла старухину карту к Главврачу шестьдесят восьмой
больницы.

Баба Граня смотрела в окно, и иногда, отковырнув ножом газету из щелей,
открывала форточку, и сыпала на землю пшено голубям.
Главврач направил к бабе Гране медсестру.

Баба Граня пекла в духовке пятнистую больную антоновку, и радовалась
вечернему чаю из кукольного сервиза.
Невидимое кольцо вокруг бабы Грани сжалось. А она пила чай, и гладила
старого фарфорового голубя.

А потом к ней пришла молодая медсестра, которая улыбалась, и мерила ей
давление. Потом, виновато улыбнувшись, уколола палец иголкой, и всосала в
стеклянную трубочку каплю бабы Граниной крови. Баба Граня рассказывала
сестричке про своего голубя, про девочку-соседку, про чай из сервиза, и
угощала печёной антоновкой.
А вслед за сестрой пришли два молодых мальчика в белых халатах, и сказали,
что ей, Агриппине Григорьевне Кустанаевой, надо немножко полежать в хорошей,
уютной больнице. Что там большие светлые палаты, и много других старушек, с
которыми ей будет о чём поговорить.
Баба Граня растерянно улыбалась, и собирала в пакетик необходимые вещи:
пластмассовую чашечку, два мотка резинки от трусов, меховую жилетку и пачку
чая со слоном. Голубя ей с собой взять не разрешили.
Она вышла из подъезда, и увидела бабу Катю, которая крикнула:
- Ну что, Груша, с новосельем тебя!
И залилась лающим смехом.

Баба Граня лежала в машине <>, прижимая к груди узелок с
вещами, и ей уже очень хотелось назад, домой.
В это время в её комнатке настежь распахнули дверь и окно, и начали ломать и
выкидывать комод.

В больнице было холодно, и плохо кормили. И очень не хватало перины и
голубя. И ещё было страшно.

А в комнате шёл ремонт. Обдирались старые рыжие обои, и клеились свежие, в
голубой цветочек. На место комода очень удачно встал шкаф, а на место
кровати - торшер с жёлтым абажуром, и два кресла.

Баба Граня не спала ночами. Она не могла уснуть. Она привыкла к перине, и к
тишине. А вокруг стояли узкие солдатские койки с колючими, тонкими одеялами,
и стонали соседки по палате.

Девочка-соседка приводила в бабы Гранину комнату подружек, и они все вместе
пили чай из кукольного сервиза.

Одинокая слеза скатилась по морщинистой щеке, и впиталась в проштампованную
больничными печатями наволочку.

В комнате раздался хрупкий звон. Упал со шкафа, и разбился фарфоровый
голубь.

Баба Граня закрыла блёклые глаза, сжала в кулаке под одеялом моток резинки
от трусов, и выдохнула: <>

Вдохов больше не последовало.

(с)с литпрома

@темы: quotation, лит-ра